Усатый чех, потирая подбородок, сурово хмурился, упрямо глядя в пол.

Молодая чешка, машинально поглаживая ушастую лошадиную головку, с тоской проговорила:

- Боже мой, трое?

- Да, все трое, - медленно наклонила голову мать, - Саша... Виктор погиб в бою под Варшавой, третий, Сережа, - в Берлине, в день конца войны.

- Какое горе! - сказала почти шепотом молодая женщина.

- Что ж делать... У многих, многих матерей у нас и в других странах вырастут счастливые дети, потому что погибли мои сыновья...

- Любая мать мира могла бы только гордиться такими сыновьями, - сказал чех. - Герои! Воины!

- Да, герои... солдаты... воины... мальчики... - Мать на минуту прикрыла глаза и упрямо сжала задрожавшие губы. - Это только мы знаем с вами, какие они, наши мальчики... Только нам это знать, да?

Молодая женщина порывисто протянула обе руки и сверху прижала ими морщинистую руку матери, лежавшую на колене.

Со снисходительно материнской лаской та ответила на пожатие и улыбнулась своей обычной тихой и как будто застенчивой улыбкой.

На последней станции перед границей поезд стоял долго - около часа. Усатый чех едва уговорил Марию Федоровну выйти погулять по платформе, подышать свежим воздухом: ей страшновато казалось сойти с подножки - вдруг поезд уйдет и она останется, а там ждут ее люди!

После вагона на воздухе показалось свежо. Немногочисленные пассажиры неторопливо расходились с платформы. Где-то невдалеке по-домашнему пропел петух. Весенняя, праздничная тишина начиналась сразу от платформы. Было тихо в окрестных холмистых полях, на безлюдной утренней дороге и в селенье, разбросанном по склону зеленого холма.

Молодая женщина познакомила Марию Федоровну со своим мужем, который пришел ее встречать на станцию, и раза три принималась с ней прощаться, прежде чем решилась наконец уйти.

Усатый чех при прощании неожиданно снял шляпу и представился. Фамилию Мария Федоровна не разобрала, но имя запомнила: Милослав. Он обещал еще раз обязательно заглянуть на станцию перед отходом поезда.