Ему протянули сверху руки, и он сделал попытку подняться, но тотчас, покраснев от усилия, неловко спрыгнул обратно.

- Скажите, а там много написано?

- Всего несколько слов, - высовываясь из люка, ответил однорукий.

Преподаватель протянул записную книжку с тонким карандашиком.

- Может быть, вы сами сумеете списать?

Человек, сидевший около люка, на броне, передал книжку однорукому.

Толпа молча ждала. В сумерках на площади сквозь пробоину светил упершийся теперь неподвижно в одно место фонарик.

Наконец однорукий снова высунулся и отдал рабочему книжку, объявив, что больше разобрать ничего невозможно: дальше все обгорело.

- Можно что-нибудь понять? - слезая на землю, спросил он у преподавателя лицея. - Это там написано прямо на стенке химическим карандашом. Я все точно срисовал.

Преподаватель лицея надел пенсне, приблизил книжку к самым глазам, потом огляделся кругом, нервно откашлялся и сказал:

- Тут написано следующее: "...русские танкисты умирают..." - и дальше уже нельзя разобрать ничего, кроме слова "Александр". Это - имя, но также, может быть, незаконченная фамилия.

Он снял пенсне, растерянно моргая, вынул носовой платок и стал сморкаться.

Из задних рядов стали просить, чтоб он прочел еще раз, погромче.

И старый учитель прочел те же слова, но совсем по-другому. Он был преподаватель языков - новых и древних. И, сам не зная почему, он прочел эту надпись, сделанную чернильным карандашом на куске брони, тем звучным, немного тягучим и размеренным голосом, каким читал всегда ученикам строфы "Илиады". А "Илиада" для него была высшим проявлением человеческого духа на свете. Только когда он произносил последнее слово, голос у него дрогнул от волнения, чего с ним никогда не случалось, когда он декламировал "Илиаду".

- Дайте это нам, - сказал рабочий в вельветовой куртке, протягивая руку к записной книжке.

Тщедушный учитель сверкнул глазами: